Кренев П. Г. (Поздеев) (Москва)

Огневой рубеж пулеметчика Батагова (2)

Повесть*

*Печатается в сокращении

(Окончание)

10.

Танк показался из-за поворота метрах в четырехстах. Полз он медленно, словно зверь, выглядывающий добычу. Позади, метрах в семидесяти, тянулся грузовик с открытым кузовом. В нем сидели солдаты.

— Экка силушка прет сюда, — с тревогой размышлял старый солдат.

Но приглядевшись, увидел он, что танк-то не столь уж и большой. Он нагляделся уже на этой войне на разные танки. А этот был какой-то малахольный. Маленькая пушка, подствольный пулемет и узенькие гусеницы.

— А-а, дак получается, что пришел он не воевать, а тоже в разведку. Ну, тогда другое дело... Давай, Колька! Теперь дело за тобой, а мое дело — пехота.

Он увидел, как танк подходил к Борисову все ближе и ближе. Вот он поравнялся... И тут из кювета, из траншейки выскочила половина туловища Николая, выбросилась вперед его рука, держащая гранату. Вот граната полетела... Туловище сразу уже исчезло, а граната шлепнулась о броню выше гусеницы. Раздался тяжеленный взрыв, и танк остановился. Но Батагов увидел, что гусеница цела, и броня тоже не пробита, удар взрыва пришелся вскользь. А остановился танк, вероятно, от сильного внутреннего удара, от шока. Но по всему было видно: он вот-вот пойдет вперед опять. Однако из окопчика снова выскочила половина туловища рядового Борисова, и его рука снова швырнула гранату по уже стоящему на месте танку.

На этот раз граната ударила в шестерни ниже гусеницы. Удар от взрыва был такой силы, что гусеница легкого немецкого танка не выдержала и лопнула. Обрывки ее поползли по скатам. И танк начал кружить на месте. Солдаты в машине, ошеломленные увиденным и оглохшие от взрывов, открыли было огонь по окопчику, в котором укрывался Борисов. Но тот уже лежал, укрывшись за корпусом крутящегося танка.

А пулеметчик Батагов уже стрелял длинными очередями по финским солдатам, выпрыгивающим из машины, и кричал что есть мочи:

— Колька, дуй ко мне, быстро!

И Колька ползком и перебежками примчался к Батагову и прыгнул к нему в окоп.

— Все! — кричал ему Силантий, строча из пулемета. — Заслужил ты свою медаль! Поедешь с войны героем к своей Таньке. А может даже и орден. Это, как подать.

А второй номер Николай Борисов уже лежал за бруствером и вел прицельный огонь по врагам Отчизны, финским захватчикам. За танком, около машины, вокруг нее лежали убитые и раненые вражеские солдаты. Оттуда слышались стоны и крики убегающих, приказы командира.

Силантий с Николаем все стреляли и стреляли, пока не прекратились стоны, и пока не исчезли в лесу мелькавшие вдали фигуры солдат, оставшихся в живых.

Бойцы какое-то время лежали, молча разглядывали развернувшуюся перед ними картину.

Невдалеке, метрах в пятидесяти, стоял легкий немецкий танк, который перестал крутиться вокруг своей оси, а водил теперь башней, выискивая цель.

За ним боком с вывернутыми в разные стороны колесами стоял финский грузовик, продырявленный пулеметными очередями, с обвисшей щепой боковых деревянных стенок, с фигурой водителя, вывалившегося из кабины. Водитель хотел развернуться под пулеметным огнем, да только не успел...

— Ну чего будем делать дальше? — спросил негромко Батагов.

И было непонятно, расслышал его голос Колька Борисов или нет. Он оглох от гранатных взрывов, был ошеломлен сценой кровавого боя. Губы его отвисли, зубы стучали.

Батагов легонько постучал его кулаком по челюсти.

— Ну-ну, ты приходи в себя, боец, нам еще надо с танком что-то решать.

А танк вдруг начал палить по сторонам из своего пулемета. Башня его крутилась и поливала огнем все, что находилось рядом. Пули стукнули и о пулеметный щиток, укрытый сосновыми ветками.

— Пригнись, Колька. А то не ровен час... — приказал Силантий.

А тот уже и так лежал лицом вниз в окопе и не шевелился. Отдыхал...

Силантий поглядел на его скрюченную фигуру, понял: надо парня приводить в порядок, а то разлегся на песочке...

— А вот интересно мне, Колька, если героем домой поедешь, женишься ты на Таньке на своей или на другую интересную кумушку позариссе? Ты ведь, Колька, шалапут изрядный и бабник.

Забота Силантия была сейчас не выпустить немецких танкистов из танка, не дать им удрать. И он высматривал сквозь ветки, поглядывал на башню. Не откроется ли люк?

Люк действительно начал было открываться. На крыше башни образовалась сбоку неширокая щель. Но Батагов дал по ней короткую, прицельную очередь. В танке раздался крик, люк захлопнулся.

«Не исключено, что я поранил танкисту руку, — подумал Силантий, — теперь надо глядеть в оба, теперь танкисты долго не усидят, если кто-то из них ранен».

«Сколько же там танкистов? — размышлял Батогов. Судя по размерам самого танка, человека два, вряд ли больше. Максимум три солдата. Надо же как-то выкурить их оттуда и положить рядом с танком. Зачем же они нужны ему живые? Живые они опасны».

Он лежал за пулеметом, примерялся к обстановке и наконец надумал. Тронул напарника за плечо:

— Колька, хватит отдыхать. Вишь, разлегся. Война кругом, а он полеживает.

— Чего, командир? — Борисов поднял лицо, все в песке, взгляд уже более-менее живой, осознанный. Отошел парень, слава тебе, Господи!

— Вот скажи ты мне, душа ты моя ненаглядная, рядовой Борисов. Как ты собираешься уничтожать экипаж вражеского танка, находящегося перед тобой?

Николай выглянул из бруствера, стал оценивать обстановку. Думал-думал, ничего не придумал.

— Гранат больше не требуется, а пули броню не пробьют, — высказал он свои мысли. — Пушку бы надо, без пушки тут никак.

— Умно! — оценил Батагов. — Тебе заодно бы и генерала надо дать, вместе с Героем.

Не отрывая глаз от танковой башни, он поставил своему второму номеру боевую задачу.

— Вот что, Колька, хватит нам прохлаждаться и дурочку валять. Надо с этим цирком заканчивать. Давай-ко ползком дуй в сторонку за те вон кусты и подползи ближе к танку. Заползи в его мертвую зону.

Он зыркнул на Кольку глазами большого начальника.

— Знаешь ты, боец, что такое мертвая зона?

— Конечно, знаю. Это когда меня из танка ухлопать невозможно. Когда меня не видно.

— Все правильно, Колька! Так вот, подберешься к танку, собери вокруг сучья, сушняк, листья, сгреби их под танк в кучу, только побольше, и подожги. Когда разгорится, обратным маневром дуй сюда. Задача понятна?

— Ну ты голова, Силантий Егорович. Мне бы в жизнь не придумать. Голова-а!

— Дуй, Колька, я тебя прикрою.

Он глядел из-за веток, из-за пулемета, как Николай шабаршит около танка, тянет под днище ветки, хворост, листья, стволы сухих елок, бересту... Вот он чиркает одну за другой спички, вот из-под танка вытягивается во все стороны дым. Сначала струйками, потом густой... Потом пошел огонь, затрещал под танком.

Колька почему-то не торопится, он на карачках выползает из-под танка. И так, на четвереньках, сидит поодаль, разглядывает, как занимается огонь. Словно мальчишка на рыбалке разводит костерок, чтобы сварить уху. Он будто позабыл, что кругом война, что рядом вражеский танк...

Силантий совсем не заметил того рокового момента, не успел на него среагировать... Он не успел выстрелить в тот момент, когда на долю секунды приоткрылся на танковой башне люк, и из образовавшейся щели выкатилась граната...

Рядовой Борисов тоже ничего не успел услышать и увидеть.

Граната разорвалась рядом с ним.

Колька умер не сразу. Он прополз метра три в сторону Батагова и вытянулся на мокрой, только что вытаявшей бруснике. Из его бока, ног и головы обильно вытекала кровь и окрашивала в багряный цвет мокрую прошлогоднюю зелень. У него не хватило сил доползти до своего командира.

Батагов дико закричал. И пока кричал, бил и бил из пулемета по проклятому танку. И пули звонко отскакивали от брони и уходили рикошетом в землю, в лес, в небо... Пока не закончились в ленте патроны.

Потом растерянно, плохо соображая, он подтянул запасную коробку с оснащенной патронами лентой, вновь зарядил пулемет, передернул затвор.

Он остался один.

Батагов опустошенно глядел на танк. Произошло то, чего он боялся больше всего — петрозаводского отчаянного парня, его надежного боевого друга, трепача и балагура Кольки Борисова больше нет. Не вернется он к любимой девушке Тане Замотиной с боевой медалью на груди, потому как лежит он теперь недвижимый рядом с подбитым им танком. Почему-то Батагов уверен был сейчас, что враг убил Кольку по его, Силантия, недосмотру. Что именно он, старый солдат, допустил глупую гибель парнишки, годившегося ему в сыновья, не уберег его в момент смертельной опасности. Ведь мог бы уберечь, а не уберег! Не усмотрел, не защитил!

И он, Батагов Силантий, остался теперь один против врага, которого одному ему никак не одолеть. Он не знал, как ему воевать одному.

Словно тяжелый и громоздкий куль залежалого старого сена упал на него и всей тяжестью придавил, приплюснуло к земле отчаяние, сковало руки, ноги, тело, вдавило в сырость лицо. И только ненависть и жгучее чувство мести к сидящим в танке мерзким тварям, убившим Кольку, заставило оторвать голову от земли, опять взять танк на прицел.

Постепенно вернулось осознание того, что под танком горит, продолжает гореть хворост, зажженный его вторым номером. И что дело, начатое Колькой, надо довести до конца.

Шло время. Костер горел. Батагову было совершенно ясно, что днище танка уже должно было раскалиться, как сковородка на горячей плите.

«Там пекло сейчас, — думал Силантий, — долго они не выдержат». — Он лежал за пулеметом и ждал.

Наконец, люк башни резко отскочил в бок. Его выбросила чья-то сильная рука. И мгновенно из образовавшейся дыры взвилось вверх гибкое тело в черном комбинезоне и даже успело спрыгнуть на землю. Но больше оно ничего не успело. Силантий изрешетил его пулеметной очередью.

Тут же из люка высунулся немецкий автомат и стал строчить в его, Батагова, сторону. Но наугад, не прицельно.

— Ну, чего ты пули тратишь напрасно, дуреха, — проворчал Батагов. — Ты вылезай из танка-то свово. Вот мы с тобою и пульнем друг в дружку, померяемся, кто кого.

Немецкому танкисту, видно, совсем уж было невмоготу сидеть в раскаленном танковом чреве. Он высунулся по пояс из башни и открыл бешеную стрельбу в направлении Силантия. Тот, почти не целясь, дал короткую очередь.

Танкист провалился в люк и громко застонал.

— Ты живой, значит, гад, — сказал ему Батагов. — Ну погоди у меня, ужо я тебя.

Он встал во весь рост, прихватил лежащую в окопе винтовку и пошел к танку. Поднялся на броню. Люк был открыт. Силантий глянул в него и сразу отпрянул. И вовремя. Из люка мимо лица плеснула длинная, густая автоматная очередь.

— Ужо я тебя, — еще раз сказал Батагов. Он встал на колени рядом с люком, перевернул винтовку стволом вверх, затем долго и размашисто, с остервенением бил прикладом в танке чего-то мягкое, податливое, сырое. Поначалу в такт его ударам внутри танка кто-то вскрикивал и стонал. Потом все смолкло.

Батагов плюнул в раскрытый люк и с силой, со всей злостью захлопнул крышку.

Он подошел к телу своего второго номера, своего друга, перевалил его на спину, скрестил на груди его руки и уселся рядом.

Старый солдат долго сидел, уронив на грудь голову, положив ладони на колени. Сидел и тихо стонал. И слезы стекали с мокрых его щек и падали на холодные прошлогодние, жухлые листья.

 

11.

Вдосталь было у Силантия невзгод да неладух в его немаленькой уже жизни. В основном начались они с восьмилетнего возраста, с того момента, когда со зверобойки не вернулся его отец. Там, уже вовсю больной «лихоманкой», как тогда называли туберкулез, наглотался он на ледяных полях сырого морозного воздуха, и легкие его скрутила смертельная судорога от наполнившей их сырости. А где прогреешь дыхание, когда вокруг только бескрайняя застывшая пустыня? Отец умер прямо на судне среди своей зверобойной артели из двенадцати человек.

Об отце, о его доброте и отцовской любви остались только воспоминания в виде ярких и теплых картинок, запечатлевшихся в памяти. Даже и теперь Силантию Батагову памятна та радость отцовской похвалы, которую испытал он тогда, в свои шесть лет.

Он до деталей, до самых маленьких мелочей помнит, как шел на рыбацкую тоню Вересянку, где вместе с двумя деревенскими мужиками ловил семгу его отец.

Стояло лето, и был солнечный день. Маленький Силантий шлепал босиком по морскому бережку, нес отцу узелок из маминого платочка. А в узелке том были напеченные мамой картофельные шанежки, калачики да ягодные калитки, да бутылка свежего, утреннего молока от их коровы Касатки.

Справа распласталось в ширь и в даль бесконечное, уходящее за горизонт синее море, взъерошенное горним, дующим с берега ветром, а слева тянулся поросший можжевельником, березками и елками пологий угор, чередующийся с низинами, утыканными разнообразным лесом. По морю то и дело бежали в разные стороны белые квадратные паруса, под ними чернели карбаски с сидящими в них мужиками да женочками. Когда карбаски пробегали близко от берега, Силантий поднимал вверх свободную руку, махал ею и кричал:

— Ой-е-ей!

Люди в карбасах ему в ответ тоже обязательно махали и тоже что-то кричали. Маленький Силантий из-за ветра и шума прибрежных волн не разбирал слов, понимал только, что было в тех криках нечто одобряющее и даже ласковое.

Он до сих пор не смог уразуметь, как отец из дальней-дальней дали разглядел его фигурку на морском берегу? Где-то за километр до тони увидал Силантий, что кто-то бежит к нему навстречу по заплестку и машет руками и тоже кричит.

Наверно, отец его очень любил. Любил и ждал.

Он шлепал бахилами по тонкой воде набегавшей волны, бежал к нему, и вот, чрезмерно запыхавшийся из-за своей болезни, подбежал, сгреб подмышки, подбросил кверху... Что-то стал говорить такое родное... Силантию теперь не вспомнить этих слов. Точно только одно: это были ласковые слова встречи отца с сыном, слова радости встречи с ним.

Всю жизнь, в тягостные ее минуты, Силантий, чтобы перебороть приступившую беду, оттолкнуть ее от себя, вспоминал тот детский свой поход. И мальчишечью радость, и такой родной запах отцовского тела, разгоряченного работой и болезнью. Сквозь толщу и туман прожитых лет видел свет любви в отцовских глазах.

Отец, ушедший из его жизни совсем молодым, будто помогал ему в тяжелую минуту. Воспоминания о кратких, но избыточно счастливых мгновениях, проведенных рядом с ним, озаряли душу светом давнего детства, разгоняли сгустившийся мрак жизненных невзгод.

Вот и сейчас детские воспоминания вновь нахлынули, обдали теплом...

А потом пришел к нему и сам отец. Явился таким, каким его запомнил Силантий, — молодым, но худым и бледным. Он будто сел рядом. Посидел, помолчал, обнял сына за плечи. Словно одобрил, поддержал, будто благословил на последний бой. Потом поднялся и ушел в густой ельник, под темные своды деревьев.

Остался лишь памятный и родной с детства запах, запах отца.

Все было как во сне.

Силантий открыл глаза, передернул плечами... Вставать, сбрасывать с себя короткое, счастливое забытье ему не хотелось. Но вставать надо было... Он поднялся и пошел выполнять солдатскую свою работу.

Перво-наперво подошел он к убитому напарнику, присел над ним и приподнял спину над землей. Потом, пятясь, подтащил волоком к своей позиции, к пулеметному окопу. Саперной лопатой измерил длину Колькиного тела. Получилось ровно три лопаты с половиной. Затем около молодой березки наметил на земле размеры могилы и начал ее копать.

Батагов понимал, что часа два времени у него имеется. Пока оставшиеся в живых солдаты вернутся в свою часть, пока доложат ситуацию, пока командование примет решение по дальнейшим действиям... Времени должно хватить на все про все...

В вырытой яме выстелил дно лапником и осторожно спустил Кольку. Положил, как всегда делается, ногами на восток. Чтобы глаза его глядели на восходящее солнышко.

Несмотря на весеннее разводье, на обилие текущей и стоящей на земле воды, в могиле у Кольки было сухо. Это оттого, что грунт был песчаный с легким суглинком, и вода сквозь него уходила. А еще оттого, что и пулеметная позиция, и теперешняя могила были на пригорке. На пригорках почва всегда сухая.

Он посидел на краю могилы, поразмышлял, что же делать дальше?

Дело в том, что, когда уже в могиле поправлял на убитом напарнике гимнастерку и шинель, то разглядел на шее у него две нитки, уходящие под ворот.

— Почему же две? Обычно «смертничек» висит и все. Пластмассовый футлярчик, в котором свернута трубочкой бумажка. На ней все данные бойца: как зовут, год и место рождения, адрес... Если убьют, а потом кто-то найдет тело, сразу станет ясно: кто ты и откуда? И сообщат родным.

Батагов, как и многие, не стал вешать на себя такой футлярчик. Среди солдат бытовало поверье: повесишь эту штучку на шею, а она, подлая, смерть притягивает. Тебя сразу и убьют. А Колька вот повесил...

Но была и другая ниточка. И Силантий расстегнул ворот Колькиной гимнастерки. На теле убитого солдата блекло сверкал маленький серебряный крестик...

И Силантий призадумался: что теперь делать-то? Значит, его напарник был верующим, хоть и скрывал это.

Батагов был атеистом. Он прошел твердую красную школу. Еще в Гражданскую вступил в ВКП(б), выступал на собраниях, активничал. Хотя знал, конечно, что был он сам крещеным, и крестил его поп, которого он потом вместе с другими безбожниками в тридцатом году выгонял из церкви, чтоб катился на все четыре стороны.

Время было такое, и Батагов шел в ногу со временем.

Вот лежит перед ним дорогой ему человек, славный боец, его ученик, с крестиком на груди. С крестиком... Надо же как-то его похоронить как следует.

Как надо, Силантий в общем-то знал. Русские люди, несмотря на угрозы и запреты, во все времена Советской власти хоронили своих покойников по православному обычаю. Этому почему-то не противились даже коммунисты. И Батагов тоже никогда не возражал. Он достал из ножен старый рыбацкий свой ножик, срезал молодое березовое деревце и вырезал из его ствола две чушечки — одна длиннее, другая покороче. Сделал продольные зарубки на той и другой, положил чушечки поперек друг другу. Достал из нагрудного кармана моток суровой нитки, который вечно носил с собой, и прочно закрепил поперечную чушечку с продольной.

Получился крест.

Потом Силантий, как и положено, скрестил на Колькиной груди его руки — левая снизу, правая сверху, подсунул длинный черенок креста под правую ладонь. Крест закрывал теперь всю грудь. Правильно закрывал.

Силантий сидел на краю могилы, курил цигарку и думал:

«Вот теперь хорошо получилось. Как и положено».

Он бы и молитву прочитал. Только не знал он молитв.

В этот момент расставания с близким человеком Батагов не выдержал. Он упер локти в колени, скрючился и заплакал.

Потом растер по лицу шинельным рукавом набежавшие слезы и высказал Кольке заботу, крепко его тревожившую:

— А убьют меня, хто меня похоронит, как я тебя? Хто могилку выкопат? Буду я лежать под кустом не обряженной, не закопанной в земельку. Хорошо мне будет, думашь? Все это из-за тебя, Колька. За каким хреном, спрошу я тебя, ты под гранату-то полез, а?

Время шло, надо было поспевать, и Батагов спустился к Кольке, поцеловал его в окровавленный лоб, погладил мертвые щеки. Затем пилоткой накрыл лицо, чтобы комья земли не били его...

Закончив похороны, Силантий еще маленько посидел около могилы, горько покачал головой.

Наконец он поднялся. Оторвал себя от Кольки Борисова и пошел к убитым им финским солдатам. Ему надо было еще воевать, а для войны с наступающим войском желательно иметь автоматы. А, может быть, будет удача найти и парочку противотанковых гранат. Он понимал, что финны и немцы должны вот-вот пойти в наступление на основные позиции красноармейцев. Они провели разведку, обнаружили, что в тылу у них нет ни регулярных войск, ни оборудованных огневых укреплений, а есть только одно неподавленное, слабо защищенное пулеметное гнездо, которое не представляет большой опасности.

Поэтому сейчас в наступление пойдут танки, бронемашины и пехота. Пойдет большая, непреодолимая сила, которой Батагов со своим пулеметом совсем не страшен. Она и не заметит затерянного в лесах одиночного пулемета.

Начали попадаться убитые им солдаты. Они лежали в разных позах, кто на животе, кто на боку. У всех были или немецкие винтовки «Маузер-98», или автоматы МП-38, именуемые между красноармейцами «Шмайссерами». Батагов хорошо понимал, что в обороне больше шума и страха наводят эти автоматы. В ближнем бою он в самом деле более надежен, так как выплевывает по сторонам больше пуль. При этом неимоверно трещит. Он снял с убитых два автомата и срезал с ремней четыре подсумка с полными магазинами. Достаточно.

Противотанковых гранат не нашел. Да и не слышал, чтобы у немцев в последнее время появились такие вот гранаты. Знал, что есть у них на вооружении какие-то «Фауст-патроны», говорят, жутко вредные штуки, да еще гранаты, прожигающие броню направленным ударом. Но на Карельском фронте о них только слышали, но вот никто пока не видел. Известно было Силантию, что немцы и финны в борьбе с советскими танками действуют по старинке: как и наши солдаты, связывают по пять-шесть ручных гранат М-24 и кидают их с близкой дистанции. Нередко при этом гибнут сами: граната эта осколочная, а потому очень опасная.

На фронте всем было известно, что немецкие солдаты считают богатым трофеем наши противотанковые гранаты РПГ-40, легко пробивающие двухсантиметровую броню. Две такие гранаты лежали сейчас в батаговском окопе. Только две! Маловато, конечно... Хотя понимал он, что вряд ли успеет бросить больше, когда танки напрут. Немецкий танк — штука опасная. Однако, как и любой крестьянский сын, Силантий всегда, во всяком деле любил, когда имеется запас. А в серьезном бою запас ой как может пригодиться.

Обвешанный автоматами, со своей винтовкой, с солдатским вещмешком, набитым патронными магазинами, он уже поворачивал обратно, когда ему повстречался живой финский солдат.

 

12.

Он сидел на земле, прислонившись спиной к дереву. Сидел и не шевелился, будто мумия, застывшая в веках в одной позе. Солдат глядел широко распахнутыми глазами на Батагова. Правая рука его подрагивала. Она пыталась дотянуться до винтовки, лежащей рядом, но почему-то не слушалась своего хозяина и безвольно падала обратно.

Инстинктивно Силантий хотел было выстрелить, уже поднял ствол... Но, разобравшись, в чем дело, опустил свою винтовку. Солдат был ранен в живот прямым пулеметным выстрелом. Вероятно, у него были перебиты внутренности и позвоночник, солдат был парализован и не мог управлять своим телом. Он сидел в луже собственной крови.

Но мозг его, видно, что работал.

И Батагов присел перед ним на корточки, разглядел его лицо.

Это был совсем еще молодой парнишка. Сопляк, молокосос лет семнадцати. Лицо белое от потери крови, предсмертное лицо. На щеках струйки слез. Ему, наверно, было очень больно, но у солдата не было сил, чтобы стонать. Светлые его волосы шевелил ветер.

— Ты зачем сюда пришел, паря? — спросил Силантий, глядя ему в глаза. — Это же не твоя земля, а моя. А я тебя не звал. Зачем ты сюда пришел?

Солдат глядел на него молча. Глаза его затухали.

Батагов поднялся и пошел к своему окопу. Ему было жалко этого финского парнишку, годящегося ему в сыновья. Но он проглотил эту жалость вместе с тягучей слюной начинающего сохнуть рта — перед каждым боем ему всегда почему-то хотелось пить. Он понимал: скоро, совсем скоро по нему будут стрелять такие же вот губошлепы, а, может, и убьют.

Он шел и матерился, ругал и этого солдата, и войну, в которой надо обязательно кого-то убивать.

— Сидел бы, глупыш чухонский, дома, не спрыгивал бы с мамкиной курошести. А то ему обязательно надо было под пулю мою подлезть...

Сев около пулемета, Силантий задумался. Пойдет наступление, а значит, пойдут танки. Как с ними воевать? Никак. Только две «эрпегешки»... Да и то, чтобы их бросить, надо еще до того танка добраться. Тоже задачка, не приведи Господи. Танкисты в походе обзыркивают все вокруг, как метлой метут. Уничтожают вокруг все живое... Пехота пойдет в колонне, на грузовиках, значит, с ней воевать, скорее всего, не придется.

«Хотя... — Батагов присел над скопившейся в маленькой низинке водой, стал черпать ладонью ее холодную и прозрачную, шумно похлебал, — почему это не придется? Они ведь приблизительно знают, где располагается мой пулемет. Те, кто остался живой, указали на это место. Значит, высадят взвод солдат, будут прочесывать лес, чтобы меня на месте обнаружить, да и прихлопнуть. Знамо дело, им нельзя меня в живых оставлять, я ведь могу пропустить танки вперед, а потом открою огонь по грузовикам, по живой силе...»

Он сидел, склонив голову, сгорбившись. Размышлял.

Говоря по правде, — думал он, — ничего его больше не удерживает на этой высотке. Боевую задачу свою он вместе с Борисовым выполнил — защитил тыл своей роты. Но ведь роты больше нет... Пока не поздно, он может забрать свой пулемет и уйти туда, в свою часть, где квартирует его полк. И товарищи, и командиры наверняка одобрят его решение, он сделал все, что смог бы сделать, все, что было в его силах. Оправдываться ему вроде бы не в чем: не посрамил себя ни в чем.

«Ну, дак и чего теперь делать, дорогой товарищ, рядовой Батагов? Пора тебе удирать, пока не поздно? А ведь поздно-то будет уже совсем скоро»...

Он покрутил головой по сторонам, вглядываясь рассеянно в окружавшие предметы. Не увидел ни вблизи, ни вдали никакого решения.

«Чего же делать-то?»

Стал он размышлять дальше.

«Ну, хорошо, вот приду я такой-сякой, во всем правый, задание, мол, во всем выполнивший. Готов, мол, к получению медали. А меня и спросят: а как, мол, у тебя, дорогой ты наш боец, совесть поживает солдатская? Вот ты красивые сказки говоришь, что патроны все по врагам расстрелял. А гранаты у тебя остались? Остались. А штык солдатский у тебя имелся? Имелся. А оружие трофейное было? Было. Дак какого хрена, рядовой Батагов, ты боевую позицию свою покинул? Разве ты, солдат, имел такой приказ? Пока были силы и оружие было, ты обязан был разить им врага».

Силантий достал газетный огрызок для новой самокрутки.

«И ведь правы будут, когда такие вопросы мне зададут. А на вопросы эти ответов у меня не имеется...»

Надо было принимать решение.

Раскуривая новую цигарку, Батагов вспомнил опять свою семью, недостроенный дом, жену, малых деточек. Посмотрел внимательно на могилу, в которой похоронен напарник Колька Борисов.

Уходить, не уходить?

И спросил сам себя:

— А вот ты сам, рядовой Батагов, что бы ты сделал с твоим подчиненным солдатом, если бы он пришел к тебе со своего поста, покинутого без спросу, и доложил бы, что у него кончились патроны, поэтому воевать больше не может. А у самого оружие трофейное имеется и гранаты.

И сам себе ответил:

— Я бы ему морду набил сначала, а потом отдал бы под трибунал.

Батагов покачал головой, хмыкнул: ну вот и ответил сам себе. Больше вопросов не имеется. Он тяжело поднялся, подошел к Колькиной могиле и высказал другу своему сокровенные слова:

— Не хочу уходить никуда я от тебя, Николаюшко. Останусь тута. Будем лежать рядком веки вечные. Так оно получается...

И он стал думать о предстоящем бое, о том, как организовать ему последнюю с врагом схватку.

Главная его позиция — вот она тут, на старом месте, в окопе. Но долго стрелять ему не дадут, пулемет размолотят танки из своих пушек. Это, как пить дать. Но один снаряд он может пропустить — редко, кто из танкистов попадает с первого выстрела в такую маленькую цель, как пулемет. Сразу же пойдет прицельный снаряд, до него надо успеть уйти.

А куда?

А вот сюда! Метрах в двадцати в кустах возвышается маленький пригорок. На нем Батагов оставил винтовку «Маузер» с двумя подсумками, набитыми полными обоймами, и «Шмайссер» с четырьмя запасными рожками.

Последнюю боевую позицию он организовал за передком расстрелянного им немецкого грузовика. Там тоже оставил винтовку и автомат, и патроны к ним. И две противотанковые гранаты. Эта позиция будет ближе всего к идущим навстречу танкам.

Расчет простой: танки разбивают пулемет — он переползает на вторую позицию, в кустах. Бьет из автомата. Его там обнаруживают, сосредотачивают по нему огонь — он перебирается к машине, к последней боевой точке.

А дальше будет видно. Хотя, то, что никакого «дальше» уже не будет, он понимал теперь совершенно отчетливо и даже спокойно. Понятно было ему, что как только он начнет кидать гранаты, его размолотят танковые пулеметы. Но он для себя все решил. И ни о чем больше не думал, кроме того, что надо идти вперед и воевать.

 

13.

Что за чудеса творит Природа! Война кругом гремит, а случись короткое затишье — и пожалуйста, кругом птичьи концерты! А сегодня, после утреннего боя, считай, день-деньской стоит неумолкающий птичий гомон.

Силантий ждал подхода врага. Но пока стояло затишье, он сидел на кокорине возле своего пулемета среди нагретой солнышком сырости и слушал Весну. В лесу стояла невозможная благодать и Божья красота. Была та самая желанная, родная ему с детства пора, когда Природа уже сбросила со своих плеч, уставших за долгие зимние месяцы, надоевший ей холод, уже начала впитывать в себя целебную, теплую, солнечную энергию. И вокруг-вокруг-вокруг звенит, поет, горланит, трещит и высвистывает чудные, на все лады мелодии самый прекрасный из оркестров — оркестр птиц, вернувшихся в свой лес и радующихся своему возвращению.

Как же не хотелось Силантию Батагову, чтобы в этот желанный для него концерт, в котором каждая нотка была родной, знакомой с детства, вторглись бы какие-то другие, враждебные этой мелодии звуки!

И вот они прогремели, эти звуки. Как в прошлый раз, где-то далеко за лесом, наверно, в самом конце проселочной дороги, идущей с финской стороны. Только сейчас эти звуки были совсем другие. Это было не отчетливое тарахтенье одного-двух моторов, а тяжелый, сплошной шум десятков двигателей, слившихся в единый грозный гул. Этот гул, хотя пока что далекий и частично пропадающий за холмами в провалах местности, уже повис над лесом, как далекая черная грозовая туча. И эта черная туча двигалась к Силантию.

Батагов с грудным холодком осознал: на него надвигается столь большая силушка, что ему одному с ней никак не справиться.

Постепенно грозовой гул приближался к нему, становился отчетливее, нарастал. Но был все еще в глубине леса.

Силантий поднялся с кокорины, отбросил недокуренную цигарку, стянул с головы пилотку и сказал, обращаясь к лесу:

— Спасибо вам, птички дорогие, что спели мне напоследок... По душе пришлась мне ваша песенка...

Потом он нахлобучил на голову пилотку, повернулся в сторону уходящей в лес дороги и сел опять на свою кокорину. Стал слушать, как к нему приближается враг, и снова ушел в свои мысли.

Он уже не думал о смерти. Его уже не пугала эта проклятая старуха с кривой косой, он совсем забыл о ней. Как всякого русского солдата, которому предстояла последняя кровавая схватка с врагом, он думал только о том, как бы одолеть больше врагов, нанести ворогу максимальный урон.

Гул все нарастал и нарастал. Будто не прекращался гром из гонимой к нему черной грозовой тучи.

И отчего-то повисла тяжким, неизбывным грузом на душе чересчур запоздалая, крепко опечалившая его сейчас забота. В этот последний момент, когда шла на него танковая армада, вспомнилось ему вдруг, как, ставши комсомольцем, снял он с себя серебряный крестик, надетый когда-то на его младенческую шейку сельским священником отцом Павлом Васильевским. Как в тридцать втором году по разнарядке парторганизации громил он деревенскую церковь, в которой вековечно находились святые мощи яреньгских чудотворцев Иоанна и Лонгина. Выбрасывал на улицу святые иконы...

Сейчас он искренне не понимал, зачем он делал это? Зачем потерял где-то на запутанной житейской дороге святую Православную веру, которой жили и укреплялись целые поколения предков-поморов?

Он встал на колени, устремил лицо к небу, словно старался увидеть там, в синей дали, Того, кого бросил и забыл когда-то в юности. И стал неумело, коряво и бестолково водружать на себя крестное знамение, стал молиться. Он давно перезабыл все молитвы, которые произносили его родители, которым учила его бабушка, которые и он лепетал когда-то, почти сорок лет назад.

Сейчас он, упершись глазами в Небо, посылал ему слова своей молитвы:

— Батюшко Господь и Ты, матушка Богородица, простите вы меня, Христа ради, бестолкового придурка. Запутался я перед вами. Глупый я, вот и все. Только вы простите меня...

Вспомнил сейчас Силантий простецкую, незамысловатую истину, которую раз сто слыхал у бывалых земляков, хаживавших на морской промысел:

«Кто в море не бывал, тот Богу не маливался!»

Ему был известен простой смысл этой поморской пословицы: будь ты хоть какой умелый, да ухватистый мужик, не важно, верующий или же нет, но, когда в открытом море налетит на твой карбас шторм и порвет на тряпочки парус, да как начнут шквалы кидать лодку из стороны в сторону, как легкую дощечку, и, когда душенка твоя будет уже готова покинуть никчемное твое тело и улететь в свой дом — в небо, вот тогда ты встанешь в полузатопленном морской водой карбасе на колени среди бушующего моря и заголосишь: «Господи, спаси мою душу грешную!»

Кто в море не бывал, тот Богу не маливался!

Так же и на войне.

Кто он сейчас против вражеской стали, пушек и сотен солдат, надвигающихся на него? Комочек придорожной пыли. Дунь ветерок — его и нету. Он сейчас, как голый младенец перед той Силой, которая руководит всем. Почему-то в свой предсмертный миг Батагов это остро, воочию понял.

Где они — комсомол и партия, которым он столько лет верно служил? Почему они не рядом с ним в этом окопе? Не защищают его перед сильным врагом. Он один здесь, забытый всеми солдат.

С ним остался только Тот, которого он когда-то позабыл, бросил, отрекся от него. Силантий отчетливо осознавал, чувствовал всем своим телом, как Он внимательно и заботливо смотрит на него и сопереживает ему в этой последней смертельной схватке, глядит из небесной выси, как лицом к лицу с врагом воюет рядовой двадцать третьей стрелковой дивизии Батагов Силантий Егорович.

И осознание того, что он все же не один в этом карельском лесу, что он не брошен, придало ему спокойствия и уверенности.

Но, когда он вновь глянул на дорогу, сердце его охолонуло. Прямо на него шла танковая колонна, конец которой скрывался за поворотом. Танки перемежались с грузовиками, в кузовах которых матовым светом посверкивали ряды солдатских касок.

После молитвы Силантию стало как будто легче. Прекратился озноб, сковывающий тело и душу. Глядя на стальную громадину, распластанную по дороге, он почти равнодушно наблюдал как она, издавая страшный гром, приближается к нему.

 

14.

До впереди идущего танка оставалось метров четыреста, когда колонна вдруг остановилась. Из люка второй машины высунулся военный в офицерской шинели со светлыми погонами и стал махать руками. Он что-то кричал.

Потом из грузовиков стали выпрыгивать солдаты и выстраиваться в цепь.

«А-а, — понял Силантий, — они ведь знают, что где-то здесь мое пулеметное гнездо. Задача солдат теперь обнаружить меня и отдать под танковые залпы. Так они меня должны ухлопать».

Он хмыкнул, криво усмехнулся.

— А хрен вам с маслом, умники. Я хочу еще с вами повоевать самое маленечко. Достаньте меня сперва, гопота чухонская.

И жалко ему в эту минутку было только одного: не успел он напоследок скрутить да выкурить последнюю цыгарочку.

Цепь шла с интервалами шагов в десять-пятнадцать. Густо шла. Танки стояли и ждали, когда появится цель? Когда до солдат оставалось метров восемьдесят, Батагов открыл огонь. По старому обыкновению он аккуратно выцелил офицера, идущего в середине цепи, поймал на мушку его грудь и нажал на гашетку. Пулеметная пуля летит быстро. Пока падал офицер, Силантий прошелся огнем по всей цепи. Оставшиеся в живых солдаты залегли. Батагов продолжал стрелять и по ним. От упавшей на землю цепи к нему доносились стоны раненых, предсмертные крики убитых.

«Сейчас шарахнет передний танк», — только и успел подумать Силантий, как из жерла пушки вылетел темно-красный огонь, и снаряд пролетел у него над головой. Разорвался, ударившись о ствол стоящего сзади дерева. Заскрипела перерубленная пополам лесина, ее вершина свалилась и гулко, с хрустом сучьев ударилась о землю.

— Все, пора уходить, — сказал сам себе Батагов, — второй снаряд будет в цель.

Он погладил горячий казенник своего верного «Максима», сказал ему:

— Прощевай, друг, — и быстро отполз на вторую позицию, где лежали приготовленные заранее автомат и винтовка с патронами.

В ту же секунду раздался оглушающий взрыв танкового снаряда, уже прицельного. Он ударил в землю под самый пулемет, отчего того искорежило и отбросило в сторону. Вместо пулемета осталась только большая, глубокая воронка. До Батагова долетели рыхлые комья земли. Уши от страшного снарядного треска закупорила глухота. Осколки не задели его, пролетели над головой.

Теперь солдаты должны были подняться и идти вперед, продолжить прочесывание местности. Но произошло неожиданное. Люк второго танка опять открылся и снова появился силуэт офицера в серебряных погонах. Он размахивал руками и что-то кричал. Солдаты из крепко поредевшей цепи поднялись на ноги, подхватили под руки или подняли на плечи раненых и ушли к своим машинам. Убитые остались лежать на земле. Как сообразил Батагов, их позже соберет похоронная команда. Сейчас убитые не нужны, солдаты идут в атаку.

Когда все погрузились, офицер дал команду двигаться вперед. Колонне больше ничего не угрожало: вредоносный пулемет, создавший столько проблем немецкой и финской армии, наконец-то был уничтожен.

Силантий понял, что на этой позиции он бесполезен. Скоро танки приблизятся к третьей его боевой точке. Надо срочно быть там!

Несколькими пружинистыми бросками он перенес тело к канаве, идущей вдоль дороги. Низко пригнувшись, чавкая сапогами в стоящей на дне канавы воде, заливая свои кирзачи, он добрался до подбитого Колькой Борисовым танка, обогнул его и тут же оказался около грузовика, пробитого его пулями и стоящего поперек дороги. Залег за передком. Перед ним на склоне канавки, на молодой, пробивающейся из-под земли траве лежали две его противотанковые гранаты.

Танки были уже близко, метрах в ста, настоящие тяжелые немецкие танки. Не то, что та живопырка, уничтоженная Колькой Борисовым и им.

Машины шли одна за другой ладным, ровным строем, словно на каком-то параде. В другой раз и этот строй, и их могучий, всесокрушающий вид напугали бы, наверно, крестьянского сына Силантия Батагова. Разве кому-то можно встать супротив эдакой армады? Какой силой пересилить? А уж что тут может поделать один почти безоружный солдат?

В этот момент Силантия ничего подобное не смущало и ничего больше его не волновало. Он вышел на последний свой бой. Были только немецкие танки и он, красноармеец, вооруженный двумя гранатами РПГ-40. Две суровые силы, вставшие против друг друга.

В голове у Батагова работала только одна солдатская мысль: как надежнее подбить передний танк, чтобы он потом перекрыл путь всем остальным.

Граната лобовую броню не возьмет. Она у немецкого танка около четырех сантиметров, а РПГ пробивает только два.

Выход тут один — надо действовать так, как учили на танковом полигоне, пока часть Силантия стояла в резерве. Надо пропустить танк и ударить гранатой в заднюю часть, где броня тоньше и где располагается двигатель.

Больше Батагов уже ни о чем не думал. Задача, поставленная им перед самим собой, была ясна: подбить передний танк, чтобы он вместе с уже стоявшими поперек дороги танком и грузовиком плотно перегородил путь вражескому наступлению на железную дорогу и станцию Лоухи, куда прибывали воинские эшелоны.

Расчистка дороги — это время, а дополнительное время даст нашим войскам возможность лучше подготовиться к отражению немецкого наступления.

Немецкий танк наползал на него, словно гигантское, черное, квадратное животное, издающее страшное лающее рычание. И тогда Силантий, перекосив в изрядной злобе лицо, крикнул ему в лоб, во всю черно-стальную махину:

— Иди сюда, падла, я тебе ужо...

И поднял с земли свои гранаты.

Когда передний танк подошел совсем близко, когда Батагов оказался в его мертвой зоне, он резко выпрыгнул из канавы и лег на сырую землю прямо перед танком. Глядя на него, приподнявшись слегка на локтях, поправил тело, чтобы оказаться ровно между гусеницами.

Танк своим страшным, тяжеленным грохочущим телом, казалось, навалился на него и решил задавить его, искромсать, оставить только изуродованное мокрое месиво. Все тесное пространство вокруг заволокла темнота.

Он и в самом деле какими-то острыми частями изодрал на спине шинель и едва не уволок Силантия за собой. Но тот впился в землю всеми силами, как только мог...

Как только брызнул в глаза дневной свет, Батагов с двумя гранатами — по одной в каждой руке — вскочил на ноги и прицельно бросил одну в то слабое для танка место, где стальная решетка закрывает двигатель. Он целил в эту самую решетку. И попал! Он в это мгновение испытал чувство, сладкое для всякого солдата — чувство победы над врагом. Успел испытать это чувство! Он попал гранатой именно туда, куда и должен был попасть — он разбил двигатель вражеского танка!

В следующее мгновение он был убит.

Силантий успел сделать только движение, чтобы перехватить вторую гранату. Но не успел завершить это движение.

Его сразило наповал слишком много металла, прилетевшего в его тело. Это были пулеметные пули, выпущенные из второго танка, перерубившие его, и осколки корпуса брошенной им самим гранаты. Он оказался слишком близко от взрыва. Батагов упал на сырую дорогу...

Передний танк задымил. Колонна встала.

Поднялся люк на башне второго танка. Из нее показался офицер с алой окантовкой серебристых погон оберштурмбаннфюрера СС. Держа около лица микрофон рации, он стал выкрикивать команды для всей колонны. Это был командир танкового полка дивизии СС «Север», разворачивающей наступление на русскую железную дорогу Мурманск — Вологда.

По его команде прибежали солдаты и принялись тушить пожар на переднем танке. Они в канаве набирали воду в ведра и поливали ее в люк двигателя. Им помогал танковый экипаж.

Одновременно командир полка дал указание солдатам, находящимся в грузовиках, прочесать местность на предмет обнаружения и уничтожения живой силы противника, способной напасть на колонну.

Оберштурмбаннфюрер спустился с танка и в сопровождении двух солдат лично осмотрел всю близлежащую территорию. Он ходил среди деревьев и кустов и качал головой. Повсюду было много трупов финских и немецких солдат, валялось оружие. Офицер искал боевые позиции красноармейцев, уничтоживших так много его солдат. Их должно быть не менее взвода, полагал он. Но нашел только один пулеметный окоп, да одну свежую могилу.

Опытный офицер, он понял, что здесь воевал, вел огонь только один русский пулеметчик, похоронивший своего убитого второго номера. Только один!

Немецкий подполковник был поражен всем увиденным. На дорогах войны такого он еще не встречал. Он всегда был уверен во всепобеждающей мощи немецкого оружия и в доблести солдат Вермахта. Так было везде — и в побежденной Европе, и в России. А эти два рядовых красноармейца ухлопали не меньше взвода и разрушили несколько единиц техники. Это было невообразимо:

— Германии трудно будет победить Россию, если за нее воюют такие солдаты.

У оберштурмбаннфюрера запокалывало сердце.

Он вернулся к своему танку. Тело убитого красноармейца уже было отброшено на обочину дороги. Офицер заставил себя вглядеться в его лицо. Что-то должно быть в нем, не понятое еще, не постигнутое... Да нет, не было в нем ничего особенного. Самое обыкновенное, крестьянское, мужицкое лицо, каких он видал уже сотни среди русских пленных, да еще заляпанное дорожной грязью...

И эта обыкновенность почему-то еще более раздосадовала немецкого офицера. Было очевидно, что он не понял чего-то главного...

К нему пришли с докладом, что никаких красноармейских формирований поблизости не обнаружено.

— Это я и без вас знаю, — хмуро сказал офицер и дал команду собрать около его танка экипажи первых десяти машин и солдат, участвовавших в поиске.

Он заставил солдат перенести тело красноармейца к обнаруженной могиле и выкопать еще одну.

Подполковник построил своих солдат около тела Батагова и сказал:

— Этот русский солдат наш враг, и мы сделали правильно, что убили его. Враги Рейха должны быть уничтожены! Так будет с каждым, кто выступит против немецкого оружия!

— В то же время, — тут голос подполковника повысился, приобрел оттенки парадности, — доблестная немецкая армия свято чтит подвиг любого солдата, если он погиб в бою, защищая интересы своей страны, и проявил при этом солдатскую отвагу и мужество. Их солдатский подвиг должен быть для нас примером. Я бы хотел, чтобы храбрые солдаты моего полка умели воевать так же достойно, как этот поверженный нами русский солдат. Он один в неравной борьбе сумел на два дня задержать наше наступление на передовые порядки красных.

И отдал команду похоронить его рядом с могилой другого красного бойца.

И этот приказ был выполнен.

 

15.

В шестьдесят восьмом полку двадцать третьей гвардейской стрелковой дивизии имелись данные только о том, что вторая рота шестнадцатого батальона в неравном бою с противником погибла полностью. Никто не получал данных о последних боях рядовых Батагова и Борисова и о том, как они погибли. Местность, где они воевали, была занята противником. Поэтому бойцы стали числиться пропавшими без вести. Их семьи не получили «похоронок» — сведений об их гибели, которые давали право на государственное вспомоществование, то есть на помощь государства, которая помогла бы выжить семьям в суровое военное время. Дети Силантия Батагова чудом не умерли голодной смертью, выжили только благодаря помощи добрых людей.

Холмики над солдатскими могилами давно сравнялись с землей. Теперь никто не знает, что здесь лежат герои, совершившие славный подвиг во имя Родины.

И это судьба не только их, а миллионов наших солдат.

И только каждую весну лесная птица — огромный краснобровый, черно-сизый глухарь в восторженном брачном упоении задрав бородатую голову, распушив веером свой хвост, ломая когтистыми лапами нежный весенний ледок, голося азартную вековечную песню, важно проходит мимо этих затерянных в лесу могил.

Как и в военном сорок втором году, он каждую весну приносит лежащим в земле солдатам добрые весточки из родных мест.

 

16.

Наверно, когда мой дед уходил на войну, он очень печалился, что не успел достроить свой дом и дошить свой карбасок.

И не увидел, не покачал на руках своего сына Витеньку, которого так ждал. Виктор, мой дядя, родился уже после гибели своего отца.

Когда я сижу на морском берегу и вспоминаю своего деда, я всегда вглядываюсь в морскую даль. И чудится мне, что там, за морским горизонтом, в туманном мареве плывет карбасок. Сидит в нем за легкими веселками мой дедушка и плывет из дальней-дальней дали к родному берегу.

Стоит яркий летний денек, и солнышко красит в розовый цвет родную сторонку. На берегу стоит деревня Яреньга, в которой родился и жил до войны мой дед. И вся она в розовом цвете, и крыши домов тоже розовые. По-над крышами в небе висят купола деревенской церкви и их золото так же все в розовых оттенках.

И выходит из деревни, выхаживает на морской бережок его семья — жена Мария, дочки Оленька и Ульянка. Они идут, держа за руки друг друга. А вокруг них бегает его сынок Витенька в драных, но чистеньких штанишках. И шалит, и шалит...

Семья выходит к самой морской кромке. Все прикладывают руки «козырьками» поверх глаз и вглядываются в морскую даль. Они не видят заветный карбасок, но высматривают его за морским горизонтом. Они знают точно, что лодка его там, в туманном мареве. И они зовут к себе своего Егора:

— Эй, — кричат они, — плыви к нам быстрее! Мы ждем тебя! Очень ждем!

А дед видит их, слышит их зов и кричит им громко, как можно более громко:

— Я зде-есь! Я плыву к вам! Дождитесь меня!

Но семья не может пока его разглядеть и расслышать. Они просто знают, что он плывет к ним.

Все время плывет.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Проза Огневой рубеж пулеметчика Батагова (2)


культурно-просветительский
общественно-политический
литературно-художественный
электронный журнал
г. Санкт-Петербург
г. Москва