Зарубин М. К. (Санкт-Петербург)

Зимой сорок пятого

Рассказ

К 70-летию Великой Победы

Заканчивался февраль, но морозы не ослабевали. Воздух был пронизан белым кудреватым туманом. Через марево, насыщенное мелкими ледяными частицами влаги, солнечные лучи не могли пробиться к людям; ни тепла, ни света на землю не поступало. Такие зимы частенько случались в далекой таежной деревне на берегу Илима, в тысячах верст от Иркутска.

Анна шла по единственной деревенской улице, широко и извилисто раскатанной санями, прибитой копытами лошадей. Женщина была молодой и статной, ее не портили даже уродливый ватник и большой клетчатый платок, которым она тщательно укутывала себя, спасаясь от едкого сибирского мороза. Шла быстро и легко, не оглядываясь по сторонам. Встречаясь с односельчанами, коротко кивала головой и давала дорогу, не вступая в обычные разговоры, свойственные деревенским бабам.

Где-то далеко шла война. И у всех деревенских жителей разговоры были в основном о войне. Говорили о победах, о поражениях, читали друг другу редкие письма с фронта, оплакивали погибших, радовались тем, кто возвращался домой из госпиталей. Почти все деревенские мужики, здоровые и сильные, ушли на войну. Многие вернулись калеками, еще больше погибли.

В первые месяцы войны, слушая радио, Анна никак не могла понять своим простым деревенским умом: почему советские войска постоянно отступают, оставляя город за городом, хотя в песнях и стихах наши солдаты представали в образах былинных богатырей, способных одолеть любого врага? В каждом деревенском доме погибли по одному, два, три, четыре мужика. Не было ни одной семьи, куда бы не пришло горе. Женщина помнила всех своих земляков, ушедших на фронт. Как провожали их в деревне, построив длинные столы и лавки из горбыля. На этом простецком сооружении и закуски стояли соответствующие: вареная картошка, квашеная капуста, соленые грибы и, конечно же, самогон, «казенка» бывала не часто. Случай выходил не рядовым, поэтому не жалели на закуску и деревенского сала, и жареных кур, и пирогов с капустой...

Мужиков забрали разом, так что деревня сразу осиротела — остались дети, женщины и старики. Тогда еще не было горя и военных утрат, они случились гораздо позднее, когда стали возвращаться наспех подлеченные в госпиталях инвалиды. Одного из них доставили домой в сопровождении двух медсестер из районной больницы, так он был искалечен...

Всю свою жизнь Анна прожила здесь. Тут встретила свое счастье — Степана. Поженились они еще до войны, родили двух дочек, и им казалось, что счастью этому не будет конца-краю. Степан был старше Анны на десять лет. Он долго не женился, вероятно, по причине своего характера. Он был человеком суровым, неразговорчивым, высказывался только по необходимости, да и то односложно. Никто в деревне не видел его смеющимся, кроме, пожалуй, Анны, за которой он ухаживал совсем недолго и своеобразно: то положит ей на крыльцо букетик ромашек, то корзинку груздей, то еще что-нибудь, но делал это так скрытно, что никто не мог застукать его за этим занятием. Он был чрезвычайно силен физически, видимо, пошел в своего деда Ивана Макарыча, знаменитого охотника. О Макарыче, как звали его деревенские, рассказывали чудеса.

Макарыч был небольшого росточка, но необыкновенно широк в плечах. Он в одиночку ходил на медведя, вооруженный только рогатиной и ножом, — предпочитал охотиться на «хозяина тайги» врукопашную. У Макарыча была старинная кремневая «фузея», которую он никогда не использовал, потому что на птицу и более мелкое зверье ставил капканы и петли. «Фузею» он показывал всем желающим и утверждал, что это «ружьишко» изготовили немецкие мастера более ста лет назад, а силе и точности его боя можно только завидовать.

О таежных подвигах Макарыча рассказывали легенды. Утверждали, что Макарыч «заломал» пятьдесят медведей, и это было похоже на правду, потому что медвежатину в деревне ели чаще, чем свинину. Мясом Макарыч охотно делился с односельчанами, но делал это втайне, чтобы не пронюхали власти — в те далекие времена браконьеров наказывали значительно строже, чем сейчас. Славился Макарыч и как искусный рыбак: на Илиме и Ангаре ему были ведомы самые потаенные затоны, где водилась отменная стерлядь, которую сибирские купцы поставляли аж в сам Петербург, к царскому столу...

Степан любил своего деда, потому что основные уроки жизни он усвоил именно от него. Макарыч брал своего внука и на рыбалку, и на охоту, и за грибами-ягодами, и на сенокос, и в ночное... Отцу некогда было заниматься сыном — он как каторжный вкалывал в колхозе, чтобы прокормить многочисленное семейство. Смерть Макарыча была трагической и случайной: он ушел под ангарский лед вместе с телегой и лошадью. Случилось это на глазах внука. Степану удалось выбраться из полыньи, а старому охотнику — нет. Было ему в ту пору девяносто шесть лет.

Как все деревенские, Степан был призван на фронт. Анна чуть ли не ежедневно молилась перед домашней иконой, вымаливая жизнь и здоровье мужу, втайне, чтобы никто, даже собственные дети не видели, как она истово бьет земные поклоны. Время тогда было безбожное. Да и где молиться? Церковь сожгли большевики, осталась от нее лишь поляна посредине деревни, заросшая бурьяном.

Бог услышал мольбу Анны, Степан вернулся. Правда, с тяжелым увечьем. Подорвался на мине. Сохранить левую ногу не удалось, отняли ниже колена. Остальные раны, довольно многочисленные, были просто пустяком по сравнению с этим. Но Степан вот он — живой, родной, любимый, он рядом с Анной, с дочками, со своей престарелой матерью. Где-то далеко шли бои, в деревню приходили похоронки, а для Степана война была уже закончена.

Ничего, что нужда, — она была у многих. Почти в каждом дворе дети-сироты, и нужно думать, как накормить, обогреть, приласкать. Все, что добывалось в полях и на фермах тяжким трудом, — уходило на фронт. Самим оставались крохи. Хорошо, лес подкармливал: грибы, ягоды, кедровые орехи. Тайга не даст умереть с голоду, даже зимой, в самые суровые времена. Вот уже и февраль сорок пятого, зима скоро кончится, и снова каждая свободная минутка будет связана с огородом и лесом.

Степан вернулся с войны на костылях, но долго ковылять на них не собирался. Он ведь был не только искусным охотником, лесовиком, он хорошо знал и плотницкое, и столярное ремесло — вся деревенская мебель, какая стояла в их доме, была сделана его руками. Короче говоря, Степан решил изготовить себе протез, не дожидаясь, пока ему, инвалиду войны, предоставят казенное изделие из алюминия и кожи. Во-первых, неизвестно, когда это произойдет, во-вторых, Степан не очень-то доверял ширпотребу — сделать протез своими руками и проще, и качественней.

Однако он просчитался. Первый протез вышел слишком тяжелым, второй чересчур легким, третий сдавливал культю так сильно, что на глаза тут же наворачивались слезы, четвертый скользил, пятый скрипел; короче говоря, Степан затратил месяц упорного труда, пока не добился того, что хотел. Еще два месяца ушло на то, чтобы привыкнуть к деревяшке — это был поистине кровавый труд, потому что швы, хотя и затянулись, были все же некрепкими... Степан не знал тогда, что к протезу привыкают не месяц и не два, а гораздо дольше...

 

* * *

Сегодня Анна торопилась. Ей надо было рассказать мужу, какое важное событие ждет их скоро. Она шла и боялась взглянуть односельчанам в глаза, потому что они сразу же обо всем догадаются. Однажды это уже было, когда она носила под сердцем старшую. Соседка, старуха Степановна, поглядев в сияющие глаза Анны, подозрительно сказала: «Да ты, Нюра, прямо светишься вся. Уж не затяжелела ли?»

И вот опять... Она почувствовала беременность еще несколько дней назад и растерялась. Кругом война, беда, слезы, а тут такое. Не вовремя это. И что скажет Степан?

Степан с работы пришел чуть пораньше, они с девчонками собирали на стол. Увидев Анну, поглядев ей в глаза, он сразу все понял.

— Нюра, это правда? — спросил Степан.

Анна только развела руками и кивнула. Степан отвернулся к окну и какое-то время молчал, вероятно, обдумывая новость.

— Ну, что же, — наконец сформулировал он, — может, пацан будет...

— А если не пацан? — спросила Анна.

— Девка — тоже неплохо...

После ужина до самой ночи занимались хозяйством. Лампу не зажигали, остатки керосина сберегали для важного случая. Уже укладываясь спать, снимая с ноги деревянную колотушку, Степан сказал:

— Забыл сказать тебе, утром уезжаю за сеном.

— Это куда же?

— На дальнюю Тушаму, бригадир отправляет.

— С кем едешь?

— С пацанами, их на четыре дня от школы освободили.

— А что, кроме тебя, других не нашлось?

— Да кого же, Нюра? Одни старики остались.

— Тайга, боюсь я, Степа.

— Ничего. Пацаны молодые, здоровые...

— Чего я тебе в дорогу-то дам?

— Что есть, то и дай.

— На долго едешь?

— Дней на пять. Ружье возьму, петли на зайца поставлю...

Утром Анна положила в небольшой холщовый мешок круглую буханку хлеба, туда же добавила три луковицы, завернула в бумажку соли, аккуратно, белой тряпочкой обмотала кусочек сала, и в маленькую алюминиевую кастрюльку упаковала три сваренные картофелины. Посмотрела на свои заготовки, почему-то покачала головой, пошла в сени, принесла чашку и вытряхнула замерзший брусок молока.

Степан уже не спал. От первого же прикосновения жены быстро встал, взглянув на ходики, стал одеваться.

— Не торопись, успеешь.

— Было бы лето... Пока по снегу доковыляешь.

— А фузею на что берешь? На медведя, что ли, собрался.

— Мало ли что...

Он обнял жену, неловко поцеловал ее в губы.

Солнышко из-за леса показывало свои первые лучи, а обоз из семи саней через поляну, расположенную перед деревней, уходил за сеном.

Дорога нырнула в лес, Степан оглянулся, посмотрел на родную деревню. Вот она, дом за домом, усадьба за усадьбой. Солнечная и приветливая. Нет больше таких на свете. Стоит она в центре мира.

Дороги и тропинки разбегаются от нее в разные стороны. В Озерки и Кулигу, в бор, на таежные речки Тушаму и Рассоху, к сенокосам, рыбачьим и охотничьим местам.

Степан любил бывать в Кулиге — местечке в трех километрах от деревни. Летом он ездил туда полевой дорогой, возвращался лесной. До войны они ходили туда с Нюрой за грибами. Ему всегда нравилась огромная поляна, которая большим клином врезалась в тайгу, а с другой стороны омывалась рекой. Со стороны леса высокие густые ели, словно сказочные великаны, оберегали Кулигу от злодеев.

— Дядя Степан, пора ехать, — услышал он голос Гошки, парня, живущего с ними по соседству.

— Иду-иду. Засмотрелся. Хорошо тут у нас.

— Да чего хорошего! — вступил в беседу Мишка Клашин. — Вот в райцентре хорошо. Школа есть, библиотека, пекарня, детсад, ясли, несколько магазинов. Это я понимаю, красота...

— Ладно, Мишка, спорить не будем. Скажи лучше — как дорогу пробивать будем?

— Коренного под узду придется вести, — проворчал Мишка. — Больно снегу много...

Дорогу действительно местами занесло снегом, но наст был мягким, и лошади спокойно шли, пробивая хороший санный путь.

До сенокосных угодий, что были в дальней Тушаме, добрались к вечеру на второй день. Проверили, не попортило ли зверье два зарода1, что остались не вывезенными с осени. Следов вдоль изгороди было много, но сломать ее или перепрыгнуть силы у лосей и косуль не было.

— К ночевке готовиться будем, — сказал Степан. — Давайте обживать зимовье. Гоша и Толя, распрягайте лошадей, и в загон под крышу, не забудьте сена дать. Мишка и Саша, топите печку, воду надо вскипятить для чая. А я, пока видно, петли на зайцев поставлю, вдруг какой зацепится...

Пацаны пошли к зимовью. Избушка стояла посреди просторной поляны в окружении могучих кедров. Приземистая, с маленькими оконцами под двухскатной крышей. Между бревнами в пазах виднелись обрывки мха. Через сени, которые были завалены дровами, заготовленными еще во время сенокоса, отдернув щеколду на двери и отбросив крючок, прошли внутрь. Железная печка, стол возле окошка, двое широких полатей, вот и вся обстановка. С потолка, опоясанный веревками, свисал тюк.

— Что это такое? — спросил Саша.

— Постель, — ответил Мишка.

— А чего она вверху-то?

— От мышей.

— Иногда, я слышал, в зимовье медведи заглядывают, — неожиданно сказал Саша.

— Ну ты скажешь! Он что, щеколду умеет открывать?

— Не знаю...

— Все! Хватит трепаться, давай печь начнем топить, смотри, и спички и береста есть...

Когда вернулись ребята и Степан, в зимовье было тепло, на печке кипел чайник. На маленьком подоконнике нашли огарок свечи. Ужин закончился быстро, и все легли спать.

— Дядя Степан, — послышался нарочито равнодушный Гошкин голос, — а что, медведи могут зайти в зимовье?

— Конечно могут, дверь нужно хорошо закрывать. Накинули крючок?

Толя встал и на ощупь добрался до двери. Брякнул крючок.

— Вот так спокойнее.

— А зимой же медведь спит!

— Они к осени жиреют, запас набирают. Потому и спят мертвецки. А если какой медведь плохо питался и недостаточно ожирел, то ему не заснуть, будет бродить всю зиму, еду искать. Это шатун, страшный зверь. Он никого и ничего не боится, у него одно дело — найти добычу и сожрать.

— Дядя Степан, а ты шатунов встречал?

— Бог миловал.

Степан уснул. Во сне он увидел Нюру совсем молодой девчонкой, еще до замужества. Они шли с ней по дороге вдоль широкого поля пшеницы. Он пытался взять ее за руку, но она со смехом выдергивала ее и убыстряла шаг. Слева над всей округой царственно возвышался Красный Яр. Вдруг совершенно неожиданно Анна быстро побежала в сторону ближайшего обрыва, широко раскинула руки и прыгнула, но не разбилась, не полетела вниз, а стала парить над Красным Яром, над рекой, и дальше, вниз по течению, и скоро исчезла из виду. Степан одиноко бродил по берегу Илима, ждал, когда вернется Анна, но она не возвращалась...

По привычке Степан проснулся рано. Таежное утро тускло светило в оконце. Он подкинул в печку дрова, быстро оделся и вышел на улицу. Надо было проверить петли, которые он поставил еще с вечера. Мгновение раздумывал, взять тяжелую фузею или оставить, потом махнул рукой, зашел в зимовье и закинул ружье за спину.

— Так спокойнее, — сквозь зубы пробормотал он.

Степан вдохнул свежего воздуха, который на границе дня и ночи казался голубовато-прозрачным, как хрусталь. Звук шагов инвалида далеко разносился по округе. Идти было очень трудно, деревянный протез глубоко проваливался в наст, и выдернуть его из слежавшегося снега было мучительно. Вспомнился дед Макарыч, с которым они ходили на охоту. Однажды, указав на Полярную звезду, сверкавшую ярче всех остальных, он сказал, что это — путеводная звезда для всех, и она обязательно приведет домой путника, который не знает дороги.

«Да, дед, сейчас я нигде не потеряюсь», — подумал Степан. Справа и слева стояли заснеженные кедры, сосны, ели, казалось, что кто-то заботливо нарядил их в белые шубы и шапки, защищая от мороза. Он остановился, любуясь этой мирной красотой. Зимнее солнце с трудом пыталось приподняться над горизонтом.

Вдруг Степан остановился. Следы.

Их ни с какими другими он перепутать не мог. Вспомнил, что много раз встречался с такими же, когда ходил с Макарычем на охоту, но самого «хозяина» вблизи не видел. Дед, обучая внука, разбирал следы с пристрастием.

— Степа, на подушечках лап у медведя, — говорил он, — мозоли, они оставляют след, который ни с каким другим зверем не перепутаешь...

Эти воспоминания промелькнули перед глазами Степана в одно мгновение.

«Откуда медведь? Да не просто медведь, шатун. Его не отпугнешь, он уже ничего не боится...»

Сделав еще несколько шагов, Степан увидел медведя, тот раздирал зайца, попавшего в ловушку. Возвращаться назад в зимовье было поздно. Такому страшному зверю догнать ковыляющего Степана ничего не стоило. Залечь, спрятаться на ровной поляне, найти удобный упор — не было ни места, ни времени. Позади — мальчишки. Медведь с ними разберется в два счета, как только они выбегут за водой или по нужде. Тут же с ног собьет и когтями распорет.

«Некуда мне бежать, тут придется сражаться...» — мелькнула быстрая мысль.

Стоя, Степан быстро приложился, целясь под лопатку, и спустил курок. Он понял, что попал, так как медведь крутанулся на месте, и, бросив зайца, начал прыжками уходить в чащу.

Степан заторопился, не желая упускать раненого зверя, и выстрелил, практически не целясь. Зверь не останавливался. Степан торопливо загнал два патрона в стволы и выстрелил еще два раза. После каждого выстрела он понимал, что пули не достигали цели.

«Наверное, упора нет, — решил Степан. — Сейчас, только перезаряжу».

Но патронов уже не было.

Зверюга, словно чуя, что Степан расстрелял боезапас, вдруг резко развернулся и широкими прыжками понесся по дуге на Степана. Медведь шел напролом, сухие ветки на его пути с треском разлетались по сторонам. Иногда его притормаживал глубокий наст, то передней, то задней лапой он проваливался в снег.

Степан понимал, что сам стал дичью. Стрелять ему было нечем, ребята еще спали в зимовье, да если бы даже они и выскочили на улицу, помочь бы не смогли. Бить дробью, даже крупной, по медведю — последнее дело. Похоже, он разозлил шатуна, и тот ни перед чем не остановится. Почти четыре года на фронте он не раз смотрел смерти в глаза, но погибнуть здесь — нелепо и страшно. А как же Нюра, его девочки, и тот, еще не родившийся человек?

Медведь стремительно мчался к нему, его смрадное дыхание уже было слышно Степану. Никогда в жизни он не видел так близко зверя, желающего его растерзать. Почти инстинктивно он выставил перед собой руку с длинноствольной фузеей, пытаясь прикрыться ей от удара.

Медведь прыгнул. Однако его сокрушительный удар, ломающий хребет любому зверю и домашней скотине, прошел мимо. Когтистая лапа пролетела рядом с лицом, сорвав кожу на лбу и щеке, но пощадила глаза.

Степан упал на спину. В ту же секунду на него насела лохматая туша.

Никогда в жизни Степану не доводилось быть в такой ситуации. Даже в деревенских драках он не принимал участия, предпочитая мирить забияк. Он был слишком силен, чтобы применить свою силу не по назначению. И вот теперь пришло это время.

Желание жить было настолько огромным, что бывший солдат Великой Отечественной, практически не имея шансов на спасение, боролся. В нем самом появилось что-то звериное. Какие-то неведомые для него самого силы помогли ему на равных участвовать в этой, казалось, неравной битве.

Медведь рвал когтями руки и плечи Степана, пытался схватить его клыками за шею и сломать основание черепа. Степан уклонялся, как мог, прятал голову на груди зверя и пытался выхватить большой охотничий нож, пристегнутый на поясе. Наконец, ему это удалось.

Он уже не чувствовал боли от разорванных когтями зверя плеч и груди, он думал об одном: надо убить медведя. Силы оставляли его, кровь заливала глаза. Он пытался ударить медведя ножом в грудь, но удар не получился. Вдруг зверь чуть ослабил свой напор. То ли решил отдохнуть, то ли сменить позу, но он подставил под удар свой бок.

Все свои силы Степан вложил в этот удар. Утробный крик боли и ярости раздался над поляной. Медведь снова ударил лапой по руке с ножом, и нож вылетел. Степан судорожно нащупал его, взял за рукоятку, но сил для удара уже не хватило. И вдруг он почувствовал, как зверь слабеет. Рывки его стали не такими резкими, схватить зубами человека он уже не мог. В один из таких моментов Степану удалось присесть и вновь ударить медведя под лопатку. Зверь выпрямился во весь свой рост, развел лапы, словно прощаясь с жизнью, и, рыкнув последний раз, упал на Степана. Нож попал прямо в сердце.

Степан пытался столкнуть с себя тяжелую мохнатую тушу, но не мог. Силы покинули его. Кровь заливала лицо, противная слабость была во всем теле. Он потерял сознание.

Очнулся уже в зимовье. Над ним склонились ребячьи лица.

— Дядя Степан! — закричал Гошка. — Ты живой?

Степан разжал залипшие губы.

— Посмотрите, что у меня. Мишка, проверь руки-ноги...

— А как проверить-то?

— По левой можешь постучать топором, — серьезно сказал Степан, но пацаны шутку поняли, и нерешительно засмеялись. Пока они везли в зимовье израненного Степана, он был без сознания. Мальчишки изорвали свое нижнее белье и туго перебинтовали своего наставника, чтобы не истек кровью. Он и так ее много потерял...

День прошел быстро, сено погрузили на сани, под руководством Степана освежевали медведя, разрубив тушу на части. Степан чувствовал себя неважно, раны от укусов сильно ныли, постоянно тошнило, но он держался, понимая, что ребятам будет трудно без его советов и помощи. Они стали какими-то тихими, предупредительными и исподтишка поглядывали на раненого с восторгом и обожанием.

Утром все отправились домой.


 


1     Зарод — стог сена (илимское наречие).

 

 

 

 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Вы здесь: Главная Проза Зимой сорок пятого


культурно-просветительский
общественно-политический
литературно-художественный
электронный журнал
г. Санкт-Петербург
г. Москва